Без грифа „секретно”. С конфискацией судьбы. Часть 2

История

Помощнику военного прокурора Томского гарнизона

тов. Ларионову

г.Томск

Заявление

От Пасынкова Якова Андреевича, живущего в г.Новосибирске по ул. Серебренниковской № 20, кв. 57

9-го декабря 1956 года я допрошен Вами в качестве свидетеля. Там, где я показывал об участии в расследовании по делам, возникшим на основе сфальсифицированных протоколов допросов, запись произведена не точно и не конкретно — не указаны конкретные примеры-дела. В момент допроса, за давностью времени, примеры я не мог привести — не припомнил. Сейчас я могу это место моих показаний конкретизировать. Считая, что в следствии очень важны факты, полагаю, мое настоящее заявление послужит исправлением допущенного недостатка, прошу то место моего показания дополнить следующими фактами: в 1937—38 годах имело место в органах НКВД возбуждение дел против граждан по сфальсифицированным (не мной) протоколам. Например, по прибытии на работу в г.Томск в 1938 году (июнь) от бывшего Нач. Гор. отдела я принял около сорока следственных дел с этим же количеством арестованных. Из этой массы дел, припоминаю, были дела: на профессора Томского Госуниверситета Токина Бориса Павловича, на Махнева Алексея (бывшего секретаря Томского горисполкома) и на гр. Дятлова.

Приступив к следствию (продолжению) по этим делам, в конечном итоге я обнаружил, что эти дела бывшим руководством Горотдела возбуждены необоснованно, на основе сфальсифицированных протоколов. Например, Дятлов был арестован на основании протокола допроса Подольского, присланного из НКВД СССР.

Разобравшись с этим, быть может не так быстро, эти дела прекратил. Прекращение дел, возникших по необоснованным материалам я произвел до ноября, а главным образом, после ноября 1938 года.

Для подтверждения моего заявления прошу допросить указанных в настоящем заявлении лиц.

Настоящее заявление прошу приобщить к протоколу моего допроса от 9-го декабря 1955 года.

Подпись

Я.Пасынков

» 14 » декабря 1955 года

г.Новосибирск

Военному прокурору Западно-Сибирского военного округа

г.Новосибирск

Заявление

От гр.Пасынкова Якова Андреевича, проживающего в г.Новосибирске, ул. Серебренниковская № 20, кв.57

9-го декабря 1955 года я был допрошен Пом. Прокурора Томского гарнизона тов.Ларионовым в качестве свидетеля по жалобе гр.Глобус.

В моих показаниях некоторые вопросы не получили ясного и полного ответа. Считая, что мои дополнительные данные являются весьма важными при рассмотрении жалобы Глобус, считаю необходимым сообщить следующее:

На вопрос, не нарушал ли я сам социалистическую законность, в ответе записано: «… Нарушения революционной законности я не одобрял…» Следует дополнить, что не только не одобрял, но и сам не нарушал соц. законность. Во всех моих действиях я руководствовался партийностью и нарушений не допускал. За это со стороны врагов народа, пролезших в органы разведки, и их пособников я подвергался преследованию.

Вот конкретные факты: на партийном собрании парторганизации Ойротского Облуправления НКВД в апреле 1937 года выступил быв. секретарь Обкома ВКП(б) Юфит, который, давая оценку деятельности Облотдела НКВД, заявил, что сотрудники Облотдела не борются с троцкистами, тогда как в области не в порядке с животноводством. Подвалы Облотдела пустуют. Суров, Линке и Романов мало арестовывают. Начнем аресты с самих начальников …»

После этого собрания, в мае 1937 года нас всех снимают с работы. Прибывший на мою должность из Управления УНКВД по ЗСК – Хуснутдинов Константин (ныне работает зоотехником в Чулымском районе) заявил, что меня снимают с работы за отсутствие арестов.

После снятия с работы в Краевом управлении врагом народа Успенским готовится мой арест. По заявлению бывшего сотрудника органов НКВД Постаногова, с ним советовался Успенский по вопросу, как или под каким предлогом арестовать Пасынкова. Бывший начальник МГБ по НСО Малинин в 1943 году мне говорил, что в личном моем деле хранилось не использованное постановление на мой арест от 1937 года. Из этого видно, что я не принадлежу к кучке нарушителей рев. законности.

На вопрос пом. прокурора., подтверждаю ли я жалобу Глобус. Я показал, что подтверждаю только в том, что в протоколах допросов ставил вопросы в резкой редакции. К этому необходимо добавить, что никаких нарушений в отношении Глобус я не допускал, наоборот, за либеральное к нему отношение (по мнению Успенского) я был наказан. В процессе допросов Глобус мне заявил, что он автор ценных научных открытий: а) им изобретено новое оружие -паровая пушка; б) изобретен физический аппарат, заменяющий маятник «Фуко». Я подробно обо всем этом выслушал Глобус, потратив по крайней мере пару рабочих дней. И вместо протоколов допроса, которые ждал Успенский, я доложил о заявлениях Глобус и осмелился высказать свое мнение, что заявление заслуживает внимания и его следовало бы проверить через ученых г.Томска.

Успенский на меня накричал, обозвал дураком, слушающим разную билиберду, отстранил от работы и вышвырнули из краевого аппарата УНКВД, «сослали» на периферию — в Ойротскую область.

В последующем запугивал расправой очередной Нач. Управления УНКВД по ЗСК Мальцев (о чем можно убедиться в материалах дела на Мальцева), но я хотя и трясся, а не пошел по пути Лазаревых и Гинкеных.

Настоящее заявление прошу приобщить к моему протоколу допроса от 9-го декабря 1955 года и оно будет служить его дополнением.

Подпись

Я.Пасынков

11 декабря 1955 года

г.Новосибирск

Секретно

Экз. № 1

УТВЕРЖДАЮ

Зам.Главного Военного прокурора полковник юстиции

И.Максимов

» 12 » марта 1956 года

В ВОЕННУЮ КОЛЛЕГИЮ ВЕРХОВНОГО СУДА СОЮЗА ССР

Заключение

(в порядке ст.378 УПК РСФСР)

» 10 » марта 1956 года

г.Москва

Военный прокурор отдела Главной военной прокуратура майор юстиции АНДРЕЯШЕНКО, рассмотрев архивно-следственное дело по обвинению ГЛОБУС М.И. и материалы дополнительного расследования,

НАШЕЛ:

11 апреля 1937 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст.ст. 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР осужден к 8 годам тюремного заключения с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества

ГЛОБУС Мирон Ильич, 1895 года рождения, уроженец г.Щучино (Польша), еврей, с 1919 по 1935 год являлся членом КПСС, исключен за принадлежность к троцкистской оппозиции, до ареста работал научным сотрудником Томского Государственного университета.

ГЛОБУС признан виновным в том, что с 1935 года являлся участником антисоветской организации, существовавшей в г.Ленинграде, а с 1936 г. входил в состав антисоветской группы, созданной в Томском государственном университете троцкистом МИШИНЫМ.

Отбывая наказание по этому приговору в Верхне-Уральской тюрьме, ГЛОБУС 2 октября 1937 года тройкой УНКВД по Челябинской области был осужден к ВМН — расстрелу — за то, что клеветал на органы НКВД и являлся руководителем заключенных в борьбе за ослабление тюремного режима.

Произведенным дополнительным расследованием в порядке ст.ст. 373—377 УПК РСФСР установлено, что дело по обвинению ГЛОБУС подлежит прекращению по следующим основаниям.

На предварительном следствии и в суде ГЛОБУС виновным себя в совершении контрреволюционных преступлений не признал (л.д.

Показания арестованных МИШИНА, КАШКИНА и ЗАГОРСКОГО, копии протоколов допросов которых приобщены к делу, не могут служить доказательством вины ГЛОБУС, так как МИШИН («вербовщик») в 1955 году реабилитирован, по показаниям КАШКИНА ГЛОБУС не проходит, а ЗАГОРСКИЙ показал, что ГЛОБУС в антисоветскую организацию вовлек МИШИН.

Допрошенные в 1956 году свидетели ПОТТОСИЗЕ, ТОМИЛОВ и КУФАРОВ, знавшие ГЛОБУСА по совместной работе, охарактеризовали его положительно.

Из личного дела ГЛОБУС видно, что за время службы в Советской Армии с 1921 года он выполнял большую научную работу, в политическом и деловом отношениях аттестовывался только положительно.

Проверкой установлено, что ГЛОБУС примыкал к зиновьевской оппозиции, за что в 1928 году, после подачи им заявления об отходе от оппозиции, ему был объявлен выговор. В последующие же годы он проводил линию партии. В январе 1935 года ГЛОБУС как бывший оппозиционер-зиновьевец исключен из КПСС.

В своих жалобах ГЛОБУС указывал на применение к нему со стороны работников НКВД Постаногова, Жук и др. незаконных методов расследования. Установлено, что Успенский, Попов и Постаногов, расследовавшие дела ГЛОБУС, МИШИНА, ЗАГОРСКОГО и др. в 1939—40 гг. были осуждены за фальсификацию следственных материалов, необоснованные аресты советских граждан и другие нарушения социалистической законности.

ГЛОБУС также признан виновным в том, что являлся участником антисоветской организации, существовавшей в г.Ленинграде.

Однако доказательств, подтверждающих его виновность в совершении этого преступления в деле не имеется и приговор в этой части был вынесен необоснованно.

Как видно из материалов дела ГЛОБУС неоднократно писал жалобы и заявления, в которых указывал на свою невиновность и те нарушения законности, которые допускались при расследовании его дела бывшими сотрудниками НКВД.

Это послужило поводом к тому, что ГЛОБУС неосновательно был обвинен в клевете на органы НКВД и на основании справки о его прошлой «контрреволюционной деятельности» и непроверенным агентурным донесениям сотрудников тюрьмы о том, что ГЛОБУС являлся руководителем заключенных в борьбе за ослабление тюремного режима, он был осужден к расстрелу.

Таким образом, материалами дополнительного расследования установлено, что ГЛОБУС был осужден необоснованно.

Руководствуясь ст. 378 УПК РСФСР, ПОЛАГАЛ БЫ:

Приговор Военной Коллегии Верховного суда СССР от 11 апреля 1937 года и постановление Тройки УНКВД по Челябинской области от 2 октября 1937 года в отношении ГЛОБУС Мирона Ильича отменить и дело о нем прекратить на основании п.5 ст.4 УПК РСФСР.

Военный прокурор отдела ГВП майор юстиции

(Андреященко)

«СОГЛАСЕН»

СТ. ПОМ. ГЛАВНОГО ВОЕННОГО ПРОКУРОРА ПОДПОЛКОВНИК ЮСТИЦИИ

В.ИВАНОВ

» 10 » марта 1956 года

9р-4590-37

Секретно

Верховный суд Союза ССР

ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 4 н. 04368/56

Военная коллегия Верховного суда СССР

В составе Председательствующего полковника юстиции Яковлева

членов: полковника юстиции Кострова, подполковника юстиции Петрова

рассмотрев в заседании от » 6 » июня 1956 г. Заключение Главного военного прокурора по делу ГЛОБУСА Мирона Ильича, 1895 года рождения, уроженца г.Щучино (Польша), осужденного 11 апреля 1937 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР по ст.ст. 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР у тюремному заключению сроком на 8 лет, с поражением в правах на 5 лет и с конфискацией имущества, а по постановлению тройки УНКВД Челябинской области от 2 октября 1937 года расстрелянного. Заслушав доклад Кострова и заключение пом. Главного Военного прокурора майора юстиции Маслова об отмене приговора и прекращении дела,

УСТАНОВИЛА:

Глобус признан виновным в том, что являлся участником антисоветской троцкистско-зиновьевской террористической организации в Ленинграде, а затем в Томске и осужден к тюремному заключению на 8 лет.

Отбывая наказание, Глобус по постановлению тройки УНКВД от 2 октября 1937 года был расстрелян. Обвинялся он в том, что клеветал на органы НКВД и являлся духовным руководителем заключенных в борьбе за ослабление тюремного режима.

В заключении прокурора ставится вопрос об отмене приговора и постановления тройки в отношении Глобуса по следующим, вновь открывшимся обстоятельствам, установленным произведенной в порядке ст.ст. 373—377 УПК РСФСР проверкой.

Приобщенные к данному делу протоколы допросов арестованных по другим делам Мишина, Кашкина и Загорского противоречивы, не конкретны и не могут служить доказательством вины Глобус, поскольку дело в отношении Мишина, который якобы завербовал Глобуса в названную организацию, было прекращено в 1955 году, и он был реабилитирован, Кашкин об антисоветской деятельности Глобуса показаний не давал, а в показаниях Загорского указано, что Глобуса в организацию вовлек Мишин. Об участии Глобуса в антисоветской организации, существовавшей в гор.Ленинграде, никаких доказательств в деле не имеется.

Проверкой установлено, что Глобус, отрицая свою виновность на предварительном следствии и в своих жалобах правильно указывал на незаконные методы следствия, применявшиеся к нему следователями Постаноговым и другими, осужденными в 1939—40 гг. за фальсификацию следственных дел. Допрошенные в 1956 году свидетели Поттосизе, Томилов и Куфаров, знавшие Глобуса по совместной работе, характеризуют его положительно.

Проверкой также установлено, что Глобус неосновательно был обвинен в клевете на органы НКВД и по непроверенным агентурным донесениям сотрудников тюрьмы в том, что являлся руководителем заключенных в борьбе за ослабление тюремного режима.

Проверив материалы дела и находя доводы, изложенные в заключении, обоснованными, Военная Коллегия Верховного Суда СССР

ОПРЕДЕЛИЛА:

Приговор Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 1 апреля 1937 года и постановление тройки УНКВД Челябинской области от 2 октября 1937 года в отношении Глобуса Мирона Ильича отменить по вновь открывшимся обстоятельствам и дело о нем производством прекратить за отсутствием состава преступления.

Председательствующий Яковлев

Уроженка Витебской губернии

АГАФЬЯ МИХАЙЛОВНА ГОРОВЦОВА-ГОРНОВСКАЯ рассказывает:

Теперь много пишут в газетах и журналах о жертвах сталинизма 20-х—30-х годов. Вот почему я хочу рассказать о своей огромной крестьянской семье из 15 человек и ее трагедии.

Фамилия наша Горновские пошла от профессии моего прадеда кузнеца, от слова «горн».

Мой отец Горновский Михаил Семенович со своей семьей жил в д. Горелыши Витебского округа. До Октябрьской революции мы имели 5 десятин земли. Жили очень бедно в малюсенькой хатке, где я родилась. После революции при разделе помещичьей земли получили хутор в 22 десятины, из них 14 — удобных для пахоты и сенокоса, остальные — болото и кустарники.

В первый год после революции отца избрали комиссаром милиции. Прослужил он года полтора и попросил освободить его, так как большая крестьянская семья и семейные дела требовали находиться дома (а служил он за 10 км в районе).

После переезда в деревню Лучеса, где находился наш хутор, построили небольшую хату с двумя маленькими окнами. А до постройки пришлось пожить в овине, где сушили хлеба, где печь была без трубы (курная). Кровати в хате некуда было поставить, а были сделаны полати вдоль всей стены, а зимой приносили куль соломы, стелили его на полу, покрывали постилушкой, вот и была постель. Время шло, дети подрастали, учились, а летом все работали в поле и дома. Посадили сад, начали строить пятистенный дом. Но так как средств не хватало, строительство затянулось, и пришлось к дому пристроить маленькую так называемую кухню, где стала жить половина семьи. За три зимы я закончила начальную школу в 27-м году. Очень хотела учиться в пятом классе. Но меня не приняли, т.к. наше хозяйство к тому времени стали считать кулацким. Мы имели тогда 3 лошадей, 5 коров, овец и другую живность, как в любом крестьянском хозяйстве. Наемной силой мы не пользовались. Из семи братьев 6 человек были взрослые. Из сестер двое, в том числе и я, с семи лет работали: пасли скот, доили коров, пряли лен. (Все белье шили из своей тканой материи.) В полную силу трудились и отец с матерью.

Семья наша была абсолютно непьющей. Жить мы стали лучше, но нельзя сказать, чтобы хорошо. Яйца и масло приходилось возить в Витебск на базар, т.к. деньги нужны были для хозяйства и для постройки дома. И нам, детям, мало что доставалось, кроме мяса.

Пришел 29-й год. В нашей местности началась попытка организации колхозов, и на общем собрании крестьяне нашей деревни Лучеса предложили отцу первому записаться в колхоз, показав пример другим. Отец был хорошо грамотный по тому времени и имел авторитет во всей нашей бывшей волости. Он отказался записываться. Через несколько дней отца арестовало Витебское ГПУ, предъявив ему обвинение в срыве организации колхоза. Продержали его в тюрьме около двух месяцев. А вскоре приехали из ГПУ, переписали всех, за исключением трех братьев: Трофима, учителя местной школы (после гражданской войны он закончил рабфак и курсы учителей), Тимофея, служившего в Красной Армии, и Антона, работавшего геодезистом на строительстве БелГРЭСа.

Предъявили отцу постановление Витебского ГПУ, что он со своей взрослой семьей высылается в Сибирь на 3 года. Срок на сборы дали 7 дней. Это было в августе, как раз кончилась уборка хлебов. Надо отметить, что обошлись тогда с нами, если можно так сказать, по-человечески, никаких издевательств не допустили, ничего не отняли. Разрешили, если успеем, все убрать, обмолотить, ликвидировать скот. Правда, зерно заставили сдать по твердым ценам, как тогда говорили. Вся округа откликнулась на нашу беду. Помогли убрать, обмолотить. Отправили нас без конвоя до станции Богушевская, а оттуда пассажирским поездом до Новосибирска.

Новосибирское ГПУ направило нас на поселение в Колпашевский район ныне Томской области. А из Томска дали определенную путевку в деревню Даниловка Колпашевского района. Ныне этой деревни нет.

По приезде наша семья стала очень бедствовать. Ссыльным разрешалось работать только в лесу. Меня взяли одни хозяева в няньки за три рубля в месяц. И нас, несовершеннолетних, решили отправить обратно в Белоруссию к брату Трофиму, которому мы оставили 2-х коров и лошадь, а также зерно. Он к тому времени уже вступил в колхоз в той деревне, где мы жили до революции.

Брат работал учителей от колхоза. Стала работать в колхозе и я. Разносила почту, жала хлеб (тогда это делалось вручную), убирала сено.

Отец же и братья рассчитывали после отбытия срока ссылки вернуться на родную землю, где мы уже находились. Когда кончился срок, отцу и остальным высланным членам семьи выдали документы об отбытии срока ссылки по ст. 58 п. 10. Собрались они возвращаться, но, как потом говорил отец, в то время и в ГПУ были добрые люди и посоветовали отцу не возвращаться. Сказали: «Куда вы собрались ехать, там вас через год-два снова вышлют куда-нибудь в Заполярье, где вы и погибнете. Теперь вы вольные, прижились здесь и живите. Так они и решили остаться. Написали брату Трофиму, чтобы он привез нас в Сибирь, и в 33-м году мы снова очутились здесь.

Брата Трофима мы видели в последний раз. После того, как он привез нас, уехал в Мурманск (не знаю, почему именно туда), т.к. на родине районное начальство стало относиться к нему подозрительно как к сыну ссыльного.

Вскоре к нам приехал брат Тимофей, демобилизованный из армии досрочно. Все к этому времени в работой устроились. Аврам работал в Чалковском леспромхозе Чаинского района ст. бухгалтером, был уже женат. Георгий — в Колпашевском райпотребсоюзе тоже гл. бухгалтером, был женат, имел двоих детей. Тимофей был инспектором Нарымского окрсобеса в г. Колпашеве. У меня тоже уже была своя семья. Родители жили с братьями. Младшая сестра Лида училась в Колпашевском пединституте. Все были устроены и жили в меру своих возможностей и уже не жалели, что мы очутились в Сибири. Отцу нравились сибирские просторы, чего не было на родине, хотя каждую ночь ему снились родные места.

Наступил страшный 37-й год. Страшная участь постигла нас, Горновских.

1. В Карелии был арестован Трофим. Не узнано до сих пор, суд или тройка вершили дело, но узнала, что он был в лагерях. И, видимо, погиб там.

2. В Белоруссии в Быховском районе в райисполкоме техником-смотрителем работал Антон. Арестован в ноябре 37-го года и постановлением тройки НКВД БССР по делу (как указано в справке об освобождении) осужден на 10 лет лагерей. Пройдя все круги лагерного ада, на диво выжил и после 10 лет освобожден с ограничением мест жительства по таким-то статьям. Он так и остался в Горьковской области (место лагеря) и работал до пенсии. Ныне одиноким пенсионером живет в г. Могилеве.

3. Аврама 10 декабря 1937 года арестовало Колпашевское НКВД. Постановлением комиссии от 17 января 1930 года, обвиненный по ст. 58 пп. 2, 6, 8, 11, он был приговорен к расстрелу и расстрелян 23.2.38 г. Военным трибуналом Сибирского военного округа 22.10.57 г. дело было пересмотрено, отменено производством и прекращено за отсутствием состава преступления. Он реабилитирован посмертно. Ему было 35 лет.

4. 27.1.38 года арестовали Георгия. Он и последнее время был переведен на работу в НКВД ст. бухгалтером. Постановлением комиссии НКВД от 21.2.38 г. по ст. 58 пп. 2, 6, 8, 11 он приговорен к расстрелу. Его расстреляли 1.4. 38 г. Он также реабилитирован посмертно. Ему было 27 лет.

5. 16.2.38 года арестовали Тимофея. Ночью подъехал «черный ворон» и увезли. Когда уже были арестованы два брата, Тимофей ждал, что ему тоже этой участи не миновать, зная лозунги того времени «выкорчевывать с корнем». Все это пережила мам, она жила с ним.

В тот год массу заключенных водили под конвоем по ул. Советский Север в баню на ул. Обской. На тротуарах их поджидали родные и близкие, чтобы хоть увидеть несчастных. При таких обстоятельствах Тимофей и бросил закатанную в последнюю крошку хлеба записку: «Обвиняют в польском шпионаже».

Постановлением комиссии НКВД и прокуратуры СССР от 21.4.38 г., обвиняемый по ст. 58 пп. 2, 6, 11, он был приговорен к расстрелу и расстрелян 12.5.38 г. Ему было 32 года. Военным трибуналом Одесского округа дело пересмотрено и прекращено делопроизводством за отсутствием состава преступления. Он полностью реабилитирован тоже посмертно.

Брат Антон тоже реабилитирован Могилевским облсудом постановлением от 5.8.64 г. N 44-4-07.

В 37—38 годах начальником НКВД в Колпашеве работал Мартон, которого впоследствии тоже «изъяли». А прежде, чем арестовать Тимофея, который работал инспектором горсобеса, арестовали его начальника по фамилии Ермолович. О нем ничего не известно.

После реабилитации братьев наша мать-старушка, оставшаяся одна, начала ходатайствовать о назначении ей пенсии за невинно казненных сыновей. (Было по этому вопросу постановление правительства в 57-м году.) В собесе для назначения пенсии потребовали свидетельство о смерти. После целого ряда ходатайств перед прокуратурой Томской области Колпашевский горЗАГС выдал матери справки за NN 1-ЭК 009412 и 009413, что: Аврам умер 23.2.44 г. в возрасте 41 года от гнойного плеврита; Георгий — 1.2.44 г. в возрасте 42 лет; Тимофей — 12.5.42 г. от менингита. Какая издевательская ложь! И эти справки со справками о реабилитации, одна другую исключающие, вполне удовлетворили чинуш из собеса, и матери оформили пенсию за казненных сыновей, целых 18 рублей. А ведь это было уже после XXII съезда КПСС. Кроме того, ей выплатили 600 рублей за Тимофея, с которым она жила. Можно представить, что творилось в ее душе при получении этих денег.

Уроженец Могилевской губернии Д.Е.АЛИН

вспоминает:

«Шесть часов утра, подъем, одеваться не нужно, потому что спать ложились одетыми и обутыми. Иначе нельзя — в бараке невыносимый холод. Бараки не отапливаются, нечем, нет топлива. Постелей никаких, голый двухъярусные нары. Правда, с вечера немного протапливали печи — бочки из-под горючего, стоявшие посреди барака, протапливали тем, что кто мог притащить с работы, и, конечно, только не дровами, дров на работе нет. Если бригаде удавалось пройти мимо мешков с аммонитом, то каждый старался схватить кусок смерзшегося аммонита, конечно, крадучись, чтоб не дай бог, не увидела стража, и вот этим аммонитом с вечера и протапливали печь, но протапливали не для того, чтобы создать тепло в бараке, а для того, чтобы натопить снегу. Несмотря на страшный голод, очень хотелось пить, так как если без пищи человек может прожить длительное время, то без воды он долго жить не может: обезвоживание организма наступает очень быстро, и в результате — смерть. И вот когда мы разжигали печку — огромную железную бочку, то все старались быстро натаять снегу и напиться. Снег черпали прямо здесь же, около барака, другого места нет, где можно найти снегу почище. Так что если не хочешь умереть, то черпай снег прямо под ногами, да поторапливайся, а то опоздаешь, аммонит сгорит, и останешься без воды.

Кстати сказать, посуда была у каждого: один приспособил котелок, ржавый, прожженный и закопченный; другой — банку из-под консервов, найденную где-нибудь на помойке в лагере или по дороге на работу. И если кто-нибудь не имел такого оружия, он был обречен остаться без питья и даже без баланды. Но таких людей почти не было, всякими неправдами каждый старался обзавестись так необходимым для жизни черепком.

С водой в зимнее время было плохо. Для нужд кухни воду таяли изо льда, который таскали с затопленного отработанного полигона. Специально расконвоированный заключенный ломиком колол лед и возил его в зону, а возить было неблизко, километра 2, а то и 3, но за день 1 человек успевал обеспечивать кухню, а все остальные -пей, кто что сможет, а не сможешь — подыхай, туда и дорога, для этого тебя и привезли на Колыму, чтобы ты не возвратился обратно на материк. О том, чтобы помыть руки или лицо, никто даже не мог и мыслить, а если бы кто-то заикнулся об этом, его бы посчитали ненормальным человеком. Мыли лицо только в бане, которая была 3 раза в месяц.

Я начал свой рассказ с подъема, потому что каждый новый день начинается в лагере с подъема. Посреди залы висит кусок рельсы, и надзиратель, дежурный по зале, в шесть утра бьет обломком какой-либо железяки по рельсе, звон которой доносится до самого отдаленного в зоне барака. Вслед за рельсой раздается рев дневального по бараку: «Подъем, людоеды! Быстро, быстро!» Все вскакивают на ноги и хватают свои черепки, устремляются в столовую, каждая бригада старается опередить другую бригаду, чтобы занять очередь около раздаточного окна. На 700—800 человек ззаключенных — одно раздаточное окно, и все стараются позавтракать первыми, чтобы успеть вовремя на развод. Вылетаешь на улицу, мороз 45—50 градусов, туман, темень, где-то поблизости слышен голос, неимоверная матерщина с грузинским акцентом. Это Хасан, староста кого-то поймал, кто ссал у барака, слышны удары. Хасан кого-то бьет за это, бьет тем, что попало в руки. У Хасана в руках для этого обычно был легонький ломик. И вот человек, сгорбившись, удирает от Хасана, а он сзади бьет его по голове, по спине, по рукам, — словом, Хасан не разбирает куда, в какое место придется удар. Это была его основная работа, и он ее очень любил и добросовестно исполнял, за утро он ухитрялся побить человек до десяти, это он подсчитывал, сегодняшний подъем обошелся для него удачно. Иначе нельзя: такая у него работа: не будет он бить, его будут бить.

Таков закон жизни на Колыме: бить заключенных.

Бригадир бьет — не будет бить, его будут бить. Дневальный барака бьет — не будет бить, его будут бить. Хлеборез бьет — не будет бить, его будут бить.

Повар бьет — не будет бить, его будут бить. Врач бьет — не будет бить, его будут бить.

Нарядчик или пом. нарядчика бьет — не будет бить, их буду бить.Надзиратель бьет, конвойные бьют, мастера бьют, и даже сам начальник лагеря бьет, оперуполномоченный бьет, начальник прииска — бьет, — словом все бьют. А что их не бить, их у нас в стране много, этих побьют, новых с материка привезут. Сам начальник «Дальстроя» Никицов на каком-то совещании в своей речи сказал: «Устелю забой трупами, но план по намыву золота выполню». И устилались забои трупами заключенных, а план по намыву золота выполнялся.

Я отвлекся немного, потому спешу продолжить начавшийся день. Влетаешь или вползаешь в столовую, она до отказа наполнена людьми, рев, гам, матерщина. «Ты куда, гадина, прешь, не видишь, что ли? Тише, баланду разольешь, убью, сука! и т.п.» Каждый старается найти свою бригаду, лезет, толкает, отстанешь — не получишь черпака. И вот кое-как разобравшись, встали в очередь, подошел к амбразуре, повар хватает твой черепок и наливает 700 граммов зеленой теплой жижи — суп, сваренный из соленой колбы, на трехсотлитровый чугунный котел три ведра колбы, заправка — полведра соленой кильки, спущенной в котел, вот такой суп. Ложки не надо, проглатываешь эту жижу и вылетаешь на улицу, завтрак окончен. В бараке дневальный вручает каждому 250 г хлеба, маленький тяжелый кусочек, испеченный из 50% прогорклой муки, остальное — молотое зерно магары (дикая трава, не имеющая никаких питательных свойств и растущая на Востоке и в Китае). Зерно этой травы внешне похоже на гречневую крупу, только по цвету отличается,бурого цвета, поэтому хлеб, испеченный с ее примесью, похож на кусок обыкновенного обожженного кирпича. За два укуса проглатываем этот «хлеб», и все, позавтракал.

Развод. Тут не зевай, каждый старается выбраться из барака первым, ибо последний всегда получает пинка или от бригадира или от дневального, а то от обоих двойную порцию. На улице мороз, туман, темень, рассвет наступает часов в 10—11, а в 4—5 дня снова темнеет. Выстраиваемся побригадно и строго по пятеркам, долго ждем, когда появится конвой, но вот конвой пришел, открываются ворота, побригадно начинается отсчет строго по пятеркам, не дай бог, замешкался, подошел не ровно в своей пятерке, здесь начинает действовать дежурный надзиратель: хватает тебя за шиворот и пинками вышвыривает тебя за ворота, а там уже бьет тебя капитально, ногами старается растоптать тебя, лежащего на земле. В этом деле усердствовал надзиратель по фамилии Капран. Он от избытка силы и чувства ненависти не мог спокойно стоять на месте, а вроде бы приплясывал, зорко следя за пятеркой, выходящей из ворот и, наметя очередную жертву, он кидался на нее с быстротой орла-беркута и избивал, уродовал человека. При этом здесь же, на разводе, почти всегда присутствовал и начальник лагеря и оперуполномоченный, и врач лагеря, которые на все смотрели без всякого любопытства, а так, как будто происходит вполне законное действие, а надзиратель Капран уже избивал новую жертву. При этом он так распалялся, что от него валил жар, как от паровоза, губы покрывались пеной, глаза наливались кровью, он был страшен в своем облике. Это и есть самый чистокровный садист.

Жертвой сегодняшнего дня оказался я. Об этом я и поведу речь. Не знаю где, или в столовой, или еще где, но я потерял рукавицу с левой руки и подходя к нарядчику я заявил об этом, показав ему свою голую руку. Около нарядчика на снегу лежала куча рукавиц, сшитых из мешковины. Куча рукавиц всегда была приготовлена вот на такой случай, он схватил одну из рукавиц и сунул ее мне. Надзиратель Капран это заметил, и быстрым движением подскочив ко мне, он выволок меня за ворота и одним ударом свалил с ног, а потом долго пинал меня в живот и спину. Удовлетворив свою потребность, он наконец, отпустил меня.

Я кое-как поднялся и почувствовал страшную боль в грудной клетке. Я постарался протиснуться в середину своей братвы, чтобы вновь не оказаться в руках этого злодея. И когда нас привела на работу, каждый заключенный должен быстро опуститься в шурф и долбить мерзлый грунт, смешанный камнями и валунами. Короче, ломиком долбить или, как по-горному называется, бить бурку под углом твоего шурфа. Диаметр каждой бурки — примерно 8—10 см и глубина бурки на менее 50 см каждая, к вечеру мы должны их пробурить. И если ты не пробурил эту глубину, то взрывники не будут их взрывать, а это значить, что ты сегодня вечером в зону в барак не попадешь, а прямо с вахты после работы ты очутишься либо в ШИЗО, а это значит, что тебе не будет ни ужина, ни завтрака, а утром прямо из ШИЗО тебя приведут к вахте, т.е. к месту развода и ты голодный, холодный зашагаешь вместе с бригадой на работу, где снова бери молоток и долби камень. Какой же после такого ночлега ты работник? Если на улице мороз 50 градусов, то в ШИЗО 40 градусов, ШИЗО не отапливается, а сооружено это здание, где находится ШИЗО, из тонких бревешек, без всякого утепления в пазах, так что в щели можно протолкнуть руку и уж тепла-то там не сохраняется. Хорошо, если ты попал в ШИЗО не один, а со многими, тогда хотя немного, но друг от друга получаешь тепло, а если один или даже двое-трое, то о сне мечтать не приходится, а тем более голод к тому же давит на тебя, если бы попасть в такое ШИЗО нормальному упитанному человеку, то уж не так и страшно, но ведь мы-то были не похожи даже на людей, одни кости обтянуты тонкой прозрачной шкурой, вообще не люди, а тени людей. И вот ты, конечно, снова не забурил или не взорвал, а это значит, что ты с работы снова прямо в ШИЗО. Вот таким образом, можно сказать, что ты уже покойник: или тебя убьет на работе бригадир, или около вахты убьет надзиратель или нарядчик.

Днем нас водили на обед в зону, и когда ударил в рельс сигнал на обед, я начал вылазить из своего шурфа, шурф был уже глубокий, метров 7—8 глубиной, ширина шурфа 50—60 см, длина 1,2 метра или 1 метр. И вот я кое-как выкарабкался метра на три вверх, и дальше, или вернее, выше, у меня уже не было сил вылазить, да огромная боль в грудной клетке сильно мешала, и я не удержался и упал обратно на дно шурфа. Я попытался еще раз вылезти из шурфа и снова очутился на дне. А люди-то собрались, ждут, одного не хватает. Мороз жмет, люди стоят на 50-градусном морозе.

Бригадир побежал искать своего человека. Когда он подбежал к моему шурфу, я валялся на дне шурфа и плакал: я понял, что это конец. Бригадир схватил ведро, привязал на веревке (этим ведром я после взрыва вытаскивал грунт из шурфа на гора) и бросил мне его вниз, закричав, чтобы я быстрей цеплялся за веревки: «Люди ждут, сука!» Он быстро вытянул меня на гора, для бригады не составляло труда выдернуть меня из этой ямы, во мне весу-то было килограммов 40, не больше. Когда он выволок меня на свет божий, он предварительно попинал меня лежачего, при этом сказал: «Твое счастье, что взрыва нет, а то бы я тебя конечно угрохал бы, но если ты после обеда не выйдешь на работу, то ты отжил. Понял меня?» «Понял», -ответил я. У нашего бригадира слово с делом не расходилось. Когда он говорил, что убьет, он обязательно убивал, и за все время, сколько я находился у него в бригаде, не было ни одного случая, когда бы он не выполнил общанного. Конечно, сам он редко убивал, не хотел руки пачкать фраерской кровью, как выражался он. Он просто договаривался со стрелком, который охранял нас, чтобы он подстрелил сегодня одного. После чего бригадир посылал свою жертву выбрать дров для костра конвоя, а когда заключенный выходил за условную запретную зону, щелчок из автомата — и человека нет! А после появлялся акт: убит при попытке побега, и все.

В моей голове промелькнула мысль: «Что делать?» Такая мысль в моей голове зародилась не потому, что мне хотелось жить, нет, такой мысли у меня не возникло потому, что я в это время не являлся полноценным человеком, а являл собой существо среднее между человеком и животным, и чего больше во мне было, человека или животного, определить трудно или даже невозможно, а оказывается, начал действовать закон, данный природой всему живому на земле, как человеку, так в равной степени и животному, и называется этот закон мимикрия, т.е. самосохранение. Так вот, наверное, эта мимикрия сейчас возобладала над моим разумом.

Выше я уже сказал, что на левой руке вместо теплой рукавицы на ней находился мешочек, сшитый их мешковины, а левая рука у меня начала мерзнуть. Я это еще чувствовал, но согреть руку у меня не появлялось желания, а потом я перестал чувствовать холод. В то время, пока нас вели к зоне на обед, в моей голове какой-то просвет долбил разум. Только бы не упасть, только бы не упасть, больше я ни о чем не думал. А вот если бы я упал, то тут же был бы пристрелен или меня растерзала собака — огромная овчарка. Но я не упал, а дошел, и вот когда я вошел в барак и снял с левой руки холщевый мешок, то я увидел, что все пальцы левой руки были абсолютно белые. Когда я пощупал эти пальцы правой рукой, то меня обуял страх, пальцы были ледяшками. Я вышел из барака, направляясь в санчасть, и сейчас не могу объяснить, почему решил сунуть руку в снег. Снег на пальцах не таял, значит температура на моих пальцах равнялась температуре снега.

Я в санчасти, где жарко топится печь, тоже бочка из-под горючего, на бочке стоит котелок из-под консервов, тоже трехлитровый. Не зная, зачем «врач» грел воду. И когда я показал свои пальцы, он молчком соскочил с кушетки, схватил резиновый шланг и начал меня этим шлангом бить. Бил от всей души, и когда натешился, он схватил мою левую руку и сунул ее в кипяток стоящего на печке котелка. Кто желает испытать, что чувствовал я, пусть сам испытает, а описать это я не могу. Я задыхался от страшной физической боли. Задыхался не только от того, что моя отмороженная рука находилась в кипятке, а еще я задыхался от того, что страшная боль в груди не давала возможности мне дышать. После я узнал, что утром на разводе, когда меня пинал надзиратель Капран, он не сломал, а погнул мне два ребра на правой стороне грудной клетки против правого соска, и вот это-то в основном и не давало мне вздохнуть полной грудью. Когда врач вынул мою руку из котелка, то я увидел сплошной водяной пузырь вместо руки. Она была раздута, как детский игрушечный резиновый шар. Потом врач пнул меня, и я очутился под порогом этой «больницы». Я лежал на полу не в силах подняться. Через несколько минут появился надзиратель, вызванный «врачом», который проговорил: «Забери его в ШИЗО, а я потом оформлю уголовное дело. Надо судить его как членовредителя».

В это время членовредительство суд квалифицировал как контрреволюционный саботаж, и судили человека по ст. 58 п. 14 сроком до 10 лет. В те времена многие сидели по этой статье. На работе не вышел — 58 п. 14, побег — 58 п. 14, и за другие провинности тоже 58 п. 14. На этот день я уже отсидел 8 лет и опять к моему сроку добавят 10 лет, промелькнуло у меня в голове. «Пошел!» -проговорил надзиратель. Когда мы подходили к вахте, нас встретил нарядчик, и увидев меня, закричал: «А вот ты где, сука, где вы, гр. надзиратель, его нашли?» — спросил нарядчик у него. «Да я его и не искал, мне позвонил лекарь из сан. части, чтобы я забрал его в ШИЗО». «Вот, гадюка, где он скрывался, а мы с бригадиром искали по всей зоне, как сквозь землю провалился, развод, а его нет». А когда нарядчик увидел мою левую раздувшуюся руку, он понял, почему я оказался в санчасти. «Вот, голубчик, наконец-то ты мне попался, долго я тебя быдлу искал, а сейчас ты, гадок, рассчитаешься со мной сполна». ШИЗО находилось за зоной метрах в двухстах от вахты. «Раздевайся, сволочь!» Когда я снял бушлат, я получил удар в грудь, а потом он, нарядчик, долго еще топтал меня, лежачего, стараясь глубже засунуть меня в снег. Удовлетворив свою садистскую похоть, он сказал надзирателю: «Открывай ШИЗО». Раздетый, с разбухшей рукой, я очутился в камере. Когда захлопнулась дверь камеры, я услышал разговор, который вели между собой надзиратель и нарядчик. Голос надзирателя: «Слушай, нарядчик, ты верни ему бушлат». «А зачем? — отвечал ему нарядчик, — я его хочу заморозить». Надзиратель: «Слушай, сколько же ты будешь замораживать людей, ведь и так уже человек десять загробил?» Нарядчик: «Знаешь, гр. надзиратель, я провожу эксперимент, мне интересно знать, сколько человек может выдержать, находясь в таких условиях». Надзиратель: «Ну и каков результат?» А знаешь, почти все замерзают в одно и то же время, примерно сутки, а самое большее полтора суток». Дальнейший разговор я уже не слышал, они оба вышла на улицу, и я остался один.

«Все, амба», — подумал я. Потолок, стены и пол камеры были покрыты острыми иголками инея, вечером, когда камера ШИЗО заполняется такими же несчастными, то от их дыхания стены оттаивают, а когда утром камеры пустеют, то они снова покрываются инеем. Прижав правой рукой левую к груди, как когда-то прижимала к своей груди моя мать меня, я как-то передвигался по камере, чтобы не сразу замерзнуть. А что я еще мог предпринять для облегчения моей участи? Абсолютно ничего. Конечно, можно было бы разбежаться и удариться головой о косяк двери, но на это у меня не было сил, поэтому удар головой о косяк не будет таким сильным, чтобы расколоть череп, а если у тебя нет сил на это, то не нужно причинять еще и новую физическую боль для себя. Боли и так достаточно: из левой руки понемногу сочилась сукровица. Когда меня топтал нарядчик, все пузыри на руке полопались, и сейчас вот эта выделяемая жидкость причиняла мне дополнительные неудобства. Рубашка, к которой я прижал руку, мокла и сукровица стекала по рубашке вниз, застывала, превращаясь в ледяшки. Правая сторона груди горела от невыносимой боли и было очень тяжело дышать. В щели стен уже не проникал дневной свет, значит, уже темно. Я с нетерпением ждал, когда же приведут людей в ШИЗО, тех людей, которые не забурили на положенную глубину бурки, а значит, не сделали взрыва. «Я же знаю, таких людей каждый день было предостаточно, а вот сегодня их нет или еще рано, не привели с работы еще, или сегодня как на зло их нет», — недоумевал я.

Я еще долго ждал пополнения, но вот слышу крики, шум, матерщину надзирателя и нарядчика, голос которого всегда выделялся из общего шума, голос у него был хриплый, и если он орал в одном конце лагеря, то на другом конце каждый угадывал его голос. Открылась дверь и стало слышно, как вталкивают пинками всех провинившихся. Но в мою камеру не попало ни одного, значит, нарядчик все предусмотрел. В камере, в которой я сижу, идет эксперимент. Зря я ждал и надеялся на что-то. Все очень быстро затихло, ШИЗО закрыто до утра. Всем ли суждено дожить до утра? Но вот, слышу, открывается входная дверь, шаги приблизились к соей комнате, щелкнул замок, открылась дверь, в дверях я увидел надзирателя: «Выходи!» — скомандовал он. Я вышел. «Забирай свой бушлат». Когда я поднял бушлат с пола, в углу коридора, он был смерзшимся и я никак не мог его одеть на себя. «Что ты там ковыряешься?» -крикнул надзиратель. «Гр. надзиратель, я одной рукой не могу одеть бушлат». Тогда он подошел ко мне и помог натянуть его на мои плечи. «Выходи». Когда я вышел на улицу, я спросил надзирателя: «Куда идти?» «Шагай к вахте, что, не знаешь куда надо идти?» А я подумал, что меня сейчас поведут в запретную зону под вышку, где находится стрелок. Так часто делали. Заключенного, оказавшегося вот в таком положении, в каком находился я, ставили в запретную зону под вышку, а утром его труп подтаскивали к вахте и бросали в запретку, чтобы видели все остальные, что каждого ожидает, кто желает повторить то, что сделал тот, кто валяется в запретке. Когда я прошел через проходную, надзиратель проговорил: «Иди в барак». Зайдя в барак, я увидал всю свою бригаду, сидевших на нарах. «Почему они не спят», — удивился я и, подойдя к своим нарам, упал на пол. Все молчали, никто не спросил у меня, что со мной и откуда я появился. Всем было не до меня, у каждого хватало своего горя. Но когда я попросил пить, то мой сосед по нарам подошел ко мне и поднес к моим губам черепок с водой. С большой жадностью я опорожнил, что было в черепке и снова упал. Но вот влетел бригадир и крикнул: «Все собрались? Выходи к вахте!» Тогда один их бригадников, показав на меня, сказал бригадиру: «Видишь, вот привели Алина, а он видишь, лежит, не может подняться». Подскочив ко мне, бригадир закричал: «Алин, поднимайся, мы идем на другую командировку! Да, я забыл, вот на твою пайку, поешь быстрее и айда, уже пришел конвой и ждет нас». А когда я поднялся, он увидел мою левую руку, она была вся в крови. «Что с рукой у тебя?» Я ему коротко объяснил, а тем временем мой бушлат немного подтаял, и бригадир помог мне напялить его на себя, хлеб я уже проглотил. Бригадир сунул мне свои рукавицы, и мы вышли из барака и подались к вахте.

На улице туман, мороз, наверное, под 50, а то и больше. И побрели мы в кромешной тьме, окутанной туманом. Следующая командировка от нашего центрального лаг. пункта находилась километрах в пяти, и мы брели, сгорбившись и втянув свои головы поглубже в ворот бушлата. Часа в два ночи мы прибыли до места назначения, а в 6 часов утра подъем, и об этом каждый помнил. Вся бригада, расположившись на голых нарах, быстро заснула, не спал только я. Неимоверные боли не давали мне заснуть.

Удары рельсы известили о том, что ночь прошла. И снова суета, шум, крики, матерщина, все спешат в столовую занять очередь. А я поспешил в лек. пункт. Там уже народу — не протолкнешься, у каждого свое, у кого температура, у кого головная боль, у кого болит в животе и т.д., и каждый старается во что бы то ни стало попасть на прием, утренний прием скорый, спешный. У кого есть температура, тот становится счастливчиком, того освобождают от работы, а это огромное счастье. Дошла очередь до меня. «На что жалуешься?» — обратился ко мне врач, да, да, самый настоящий врач, старик лет под 60, сидит уже 10 лет, когда кончится срок, он сам не знал. Сидит по делу Горького, в то время очень много врачей сидело по делу Горького, вернее сказать, тысячи врачей, и все они обвинялись в отравлении сына Горького и самого Алексея Максимовича. Я показал ему свою левую руку. На мою руку страшно было смотреть. Она вся была в засохшей крови, а с пальцев свисали обрывки кожи. «Когда и где вы обморозили руку?» — спросил врач.

Я ему рассказал то, что я придумал, словом, наврал. А как же иначе, ведь я снова могу оказаться в ШИЗО. «Нас ночью вели с центрального лаг. пункта к Вам, и я совершенно не слышал, не ощущал того, что у меня замерзла левая рука, а рукавицы-то, вы знаете, тов. доктор, какие дают, сшитые из мешков. «Так, понятно, ладно, — проговорил он, — на работу не выходите, я вас направлю обратно, на центральный лаг. пункт, в стационар, у Вас обморожение 4 степени». Потом он взял ножницы, обрезал обрывки шкуры, смазал какой-то мазью и забинтовал (да не бинтом, а тряпками, бинтов не было). Я ему сказал, что я не могу дышать, сильная боль в груди, и он долго ощупывал мои ребра, после чего сказал, что у меня сломаны 2 ребра в правой стороне груди, напротив соска. «Все, прием окончен, идите в барак и ждите, когда рассветет, Вас уведут на центральный лагпункт».

Придя в барак, я, не раздеваясь, прилег на нары и заснул. Проснулся я от громкого разговора. Нарядчик спрашивал у дневального, где тут больной. «Вон он, в углу на нарах». «Пойдем», -сказал нарядчик. И вот мы шагаем вдвоем, сзади конвоир с автоматом в руках, впереди я. Солдат в полушубке, валенках, я в изодранном бушлате, в арестантской шапке. Левая рука укутана грязной тряпкой, которую мне сунул дневальный, правую я сунул под бушлат, поглубже под мышку. Туман, на десять метров ничего не видно, значит, мороз за 50 градусов. А когда сильный мороз, то в воздухе ничто не шелохнется, тишина, только слышно, как звенит под ногами сухой колючий снег, а в ночное время шаги идущего человека слышны далеко по всей округе. Мне тепло, даже жарко, а мой конвоир кутается в свой полушубок, мерзнет. Мне разламывает виски от головной боли, сохнет во рту, температура высокая, наверное за 40, но я потихоньку шагаю, быстро идти не могу, боль в груди, и каждый шаг причиняет мне огромную боль, время от времени я теряю сознание и приседаю на колено, но толчок прикладом в плечо заставляет меня вернуться словно из небытия, и я снова иду. Когда я приходил в полное сознание, я молил бога о том, чтобы снова не попасть тому вчерашнему «врачу». А тот вчерашний врач на свободе работал до войны пожарником, а после войны был осужден как изменник Родины. Где-то на оккупированной территории работал полицаем. А вот у нас в лагере он — «врач», и сколько он загубил человеческих жизней, одному богу известно. Даже кладбище называлось его именем Куделевский Катандык. И те, кто остался в живых, до сих пор помнят этот куделевский катандык, и спроси у любого, кто находился в нашем западном горнопромышленном управлении (так назывался этот район), каждый скажет, да, он знает, что это представляет собой.

Я не помню, сколько мы шли эти пять километров, но наверно, очень долго, так как когда мы подошли к зоне, было совсем темно. И вот конвойный провел меня мимо того страшного места, называемого сан. часть, и подвел к стационару, где и сдал меня. Небольшая грязная клетушка, посреди стоит пополам разрубленная железная бочка из-под солярки, до половины наполненная водой, это так называемая ванна. В углу огромная куча связанного тряпья, это вещи больных, которые лежат в больнице.

А вон эта клетушка называется приемный покой. «Раздевайся, — проговорил санитар, — и лезь в бочку мыться». Когда я разделся, санитар завернул все мое тряпье в бушлат, завязал бечевкой и бросил мои вещи в общую кучу. «Доведется ли мне одевать снова одежду», — мелькнула мысль. Каждый день из этого «стационара» вытаскивали в морг человек по 15—20, не меньше. И вот я совершенно голый перед врачом. Белья в стационаре не положено, лежат все голые. Ходить некуда, утром к врачу, и снова на нары под одеяло. Врач добрый человек, еврей, низенького роста, худенький и очень подвижный старичок, оглядел мою руку, приказал своему подручному снова завязать, смерил температуру, она оказалась под 40_50, тело мое с ног до головы все было черное, в кровоподтеках. «Эко тебя разукрасили, голубчик! Кто это так? — спросил он. Я ответил, что упал в шурф, так как сказать правду нельзя, а вдруг дойдет до тех людей, кто это сделал? Тогда мне не сдобровать, и я это хорошо понимал. «Ладно, иди в палату, — проговорил врач, -а завтра будем удалять пальцы». Но завтра и послезавтра удалять пальцы не пришлось, потому что я находился в тяжелом состоянии, температура то поднималась выше 40_50, то немного опускалась, и я валялся на нарах без памяти в бреду. И только на десятый день я пришел в себя. «Ну, голубчик, очухался, молодец, а я не думал, что ты оклемаешься, вот что значит молодость. Ну а теперь, голубчик, потерпи немного, будем удалять все четыре пальца», — обратился ко мне врач. «Тов. врач, удалять пальцы не будем», — сказал я. «Это почему же?» — заглянув мне в глаза, проговорил доктор. «Знаете, я думаю, что не нужно этого делать, я думаю, что все обойдется без удаления». «Нет, нет, — сказал врач, — никак нельзя не удалять, иначе заражение крови и тебе хана, ткань проморожена до самых костей, и без удаления никак не обойтись». «Нет», — твердо сказал я. «Но, но, смотри, голубчик, насильно я не имею права, не хочешь жить, дело твое. Мое дело предупредить тебя, что может быть, и если этого мы сейчас не сделаем, то потом уже будет поздно». «Ладно, тов. врач, я согласия на удаление не даю».

И потекли мои однообразные деньки. Через 2—3 дня, завернувшись в одеяло, я ходил на перевязку, я уже сказал, что все больные лежали совершенно голые, а в стационаре всегда было холодно, поэтому в кабинет врача все, кто мог ходить на своих ногах, вот так как я, укутывались в одеяло и приходили на прием к врачу. Пом. врача, тоже заключенный, без церемоний отрывал присохшие тряпки с моих пальцев и бросал их в ведро. Эта процедура всегда причиняла мне огромную физическую боль, так как на тех тряпках, что бинтовали мою руку, всегда сдирался слой гниющего мяса, и обнаженные пальцы вновь и вновь начинали кровоточить, а пальцы становились все тоньше и тоньше. Такое лечение длилось несколько месяцев. Прошла зима, и мои пальцы покрылись тоненькой пленкой кожи, кровь уже не выступала, поэтому тряпки, бинты не засыхали и легко снимались с моей руки. И чудо! Даже сам врач удивлялся тому, что все мои 4 пальца оказались живыми, легко сгибались. Короче говоря, рука работала. Только на мизинце верхняя фаланга почернела, а потом совсем как-то незаметно отвалилась, и вот я до сих пор живу с целой рукой, а если бы я в то время дал отрезать все пальцы, значит, я был бы однорукий, а может быть, произошло бы и худшее, кто знает?

Я оказался прав, а врач ошибался, несмотря на то, что имел ученую степень доктора мед. наук, был терапевтом. Он также сидел по делу Горького, и вот несколько месяцев прошло с тех пор, как он освободился. Насчет того, что он был освобожден, это, конечно, понятие условное, он по-прежнему находился под неусыпным надзором третьего отделения, т.е. под надзором КГБ. Он не имел права свободного поселения, и его маршрут свободного действия ограничивался прииском «Мальдяк». Если это слово перевести на русский язык с якутского, то это значит долина смерти. Старики-якуты рассказывали, что на этом месте в давние времена погибло целиком целое якутское стойбище, и с тех пор эту долину якуты стали называть Мальдяк, и с тех пор упоминание слова Мальдяк на якутов наводило ужас и страх, и говорят, что с тех пор якуты эту долину не посещали и всегда обходили ее стороной.

Не могу настаивать на правдивости этой мрачной повести, но со всей категоричной ответственностью заявляя всем живущим, что эта долина смерти вполне оправдывает столь страшное название. В 1946 году с Магадана нас привезли на Мальдяк 23 человека, в декабре месяце, в апреле 47 года из 23-х осталось в живых только трое. К нашему приезду в лагере находилось 800 человек, к весне осталось половина или даже меньше. Вот так вот! Значит в этой долине похоронена не одна тысяча заключенных, славных сынов Отечества. Может показаться странным, что я употребил столь патетические слова, славные сыны Отечества. По-моему нет ничего странного, потому что основную массу заключенных составляли люди, прошедшие фронты Отечественной войны. А на фронте многие из политработников любили употреблять такие слова: «Вперед, славные сыны Отечества!» И вот эти славные сыны оказались за колючей проволокой. Со мной рядом долгое время на голых нарах валялся Герой Советского Союза, о котором я могу рассказать весьма занятную историю, случившуюся с нами, — Комаров Володя…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.