Донос

История

donosДонос получил правовой статус еще во времена укрепления Московского государства, когда великие московские князья, стремясь удержать переходивших к ним служилых людей, включили в «укрепленные грамоты» положения не только о верности вассала своему новому сюзерену, но и об обязанности доносить о замыслах против него: «где какого лиходея государя своего взведаю или услышу, и мне то сказати своему государю великому князю безо всякие хитрости по сей укрепленной грамоте».

Соборное положение 1649 года дополнило договор личной службы нормой о наказании за недонесение: «А буде кто, сведав или услыша на царьское величество в каких людей скоп и заговор или иной какой злой умысел, а государю, и его государевым боярам и ближним людем, а в городах воеводам и приказным людем про то не известит… и его за то казнити смертию безо всякой пощады».

Так называемый «извет» — донос о совершенном преступлении — являлся началом начал политического процесса в России.

Закон об извете обязывал доносить на всех родственников изменника. Именно этим  был страшен самовольный выезд за рубеж: дети, жены, родители, братья становились соучастниками побега, заложниками, которые не могли не знать о готовящемся государственном преступлении. Всем им грозила смертная казнь: «А буде кто изменит, а после его в Московском государьстве останутся отец или мать, или братья родные и неродные, или дядья, или иной его роду, а жил он с ними вместе, и животы, и вотчины у них были вопче — и про такова изменника сыскивати всякими сыски накрепко, отец и мати, и род его про ту измену ведали ли. Да будет сыщется допряма, что они про измену ведали, и их казнити смертию же, и вотчины, и поместья их, и животы взяты на государя». Как мы узнаем чуть позже, у следователей было много способов «сыскать допрямо» о государственной измене.

Петровская эпоха дополнила историю политического сыска новыми чертами. К концу XVII века из множества функций Преображенского приказа, ведавшего хозяйственными делами царской резиденции, выделилась одна — политический сыск. В ведении Преображенского приказа оказались все дела по политическим преступлениям, которые ранее расследовали воеводы на местах, а также чиновники других приказов. В 1718 году в Петербурге возникла Тайная розыскных дел канцелярия, она вскоре стала специализироваться на государственных  преступлениях. Преображенский приказ прекратил свое существование в 1729 году. Тайная же канцелярия просуществовала до екатерининских реформ и передала эстафету Тайной экспедиции Сената, затем III Отделению.

В законодательстве России возник обобщенный тип врага царя и Отечества — «преступник указов и положенных законов», Петр провозгласил на всю страну: «Сказать во всем государстве (дабы неведением нихто не оговаривался), что все преступники и повредители интересов государственных с вымыслу, кроме простоты какой, таких без всякие пощады казнить смертию, деревни и животы брать, а ежели хто пощадит, тот сам тою казнен будет». Именно тогда Петру пришла мысль разделить все преступления на «государственные» и «партикулярные». Это деление было положено в основу законодательной реформы, разработанной в 1723 году. К категории государственных относились «похищение его царского величества казны», утайка ревизских душ при переписи, укрывательство беглых крестьян, рубка заповедных корабельных лесов, неявка служилых людей на смотрины и службы, принадлежность к расколу, а также все служебные преступления чиновников. Должностной преступник «яко нарушитель государственных праф и своей должности» подлежал смертной казни, ибо Петр был убежден, что эти преступники разоряют государство, а это хуже измены.

Доносительство стало профессией, за которую платили деньги. Главная обязанность фискала состояла в том, чтобы «над всеми делами тайно подсматривать и проведывать про неправый суд, також — в зборе казны и протчего», а затем уличать обнаруженного преступника. Успешная деятельность фискала вознаграждалась половиной штрафа, наложенного на преступника. Если фискальский донос оказывался ложным, то доносчик-чиновник выходил сухим из воды: законом предписывалось «отнюдь фискалу в вину не ставить, ниже досадовать».

Создание казенного ведомства по доносам имело большое значение для развития системы доносительства в России — принципы работы фискалитета, освященные властью самодержавного государства, могли быть образцом поведения для тысяч безвестных «героев» — добровольных доносчиков. Петр именно об этом и радел в своих указах. Так, в указе от 25 января 1715 года, возмущаясь распространением анонимных доносов в форме «подметных» писем, царь писал, что их авторы могут смело приходить с доносом: «А ежели б кто сумнился о том, что явится, тот бедствовать будет, то не истинно, ибо не может никто доказать, которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явно показана». И далее Петр останавливается на «педагогическом» значении фискалитета: «К тому ж могут на всяк час видеть, как учинены фискалы, которые непрестанно доносят, не точию на подлых (то есть простых людей), то и на самые знатные лица  безо всякой боязни, за что получают награждение… И тако всякому уже довольно из сего видеть возможно, что нет в доношениях никакой опасности. Того для, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах».

Доносчикам не гарантировалась тайна их деятельности — они согласно традиции должны были участвовать в «обличении» преступника в сыскном ведомстве. Однако в указе Сената 1711 года отмечалось, что «надлежит, как возможно, доносителей ограждать и не объявлять о них, чтоб тем страхом другим доносителям препятствия не учинить, а кого из доносителей по необходимой нужде и приведется объявить, и о том доносить… Правительствующему Сенату, а не донесши о них не объявлять». Власти стремились избежать огласки и тем самым сохранить кадры сексотов.

С появлением фискалов материальное поощрение за донос стало юридической нормой. Указ 1713 года был обращен к каждому потенциальному доносчику: «Кто на такого злодея подлинно донесет, то ему за такую его службу богатство тово преступника, движимое и недвижимое, отдано будет, а буде достоин будет, дастся ему и чин его, а сие позволение даетца всякого чина людем от первых даже и до земледелцоф».

Обещания властей не были пустым звуком: издавались юридические постановления о награждении доносчиков, им предоставлялись различные льготы в налогообложении, торговых пошлинах и так далее. Принцип доноса всех на всех подтверждался неоднократно. К призыву доносить государство прибегало во многих случаях, включая и те, которые в практике прошлого не подлежали действию законов о доносе. Так, в указе 1721 года о явке дворян на смотр отмечалось, что если кто узнает  о неявившихся на смотр дворянах, то может «на таких всем извещать вольно, кто б какого звания не был, которым доносителям все их пожитки и деревни отданы будут безо всякого препятствия».

Политика поощрения доносчиков делала ложное доносительство ненаказуемым. Формально ложный донос преследовался законом, но фискалы, допустившие ошибки, ни за что не отвечали в отличие от тех, кто не донес вовсе. Одним из тяжких преступлений считалось недоносительство. Указ Петра от 28 апреля 1722 года предусматривал: «А буде кто, видя означенных злодеев, явно что злое в народе рассеивающих, или ведая, что такое зло тайно они производят, а их не поймает, или о том не известит, и в том от кого изобличен будет, и за это учинена будет таковым смертная казнь без всякого пощажения, движимое и недвижимое их имение все взято будет на его императорское величество».

Под страхом сурового наказания подданный был обязан донести на ближнего, если заподозрил его в совершении или намерении совершить государственное преступление. Особенно ярко это проявилось в принятом при Петре законодательстве о нарушении тайны исповеди. Священник, услышавший на исповеди от прихожан признание в совершенном или задуманном преступлении, но сразу же не донесщий “куда следует” (кстати, этот оборот постоянно фигурирует в делах тайного сыска), по закону мог подвергнуться смертной казни. Этот закон был, несомненно, апофеозом культуры доносительства.

Несмотря на всемерное поощрение доносчиков государством, участь их была отнюдь не из легких. Как правило, по объявлению “слова и дела” арестовывались все сразу: изветчик, указанные им свидетели и подозреваемый в государственном преступлении человек. В этом смысле закон был неумолим: сам доносчик и свидетели  (часто люди случайные или ничего не  ведавшие) сидели в тюрьме месяцами и даже годами — до тех пор, пока по делу не состоится приговор.

Дореволюционные юристы, отмечая особо жестокую систему политического сыска в XVII—XVIII веках, комментировали очную ставку в системе политического следствия, предусматривающую состязательность сторон, как рудимент древнего права. В стенах III отделения очная ставка утратила характер состязательности и служила лишь целям обвинения. Если добиться идентичности показаний изветчика и ответчика не удавалось, проводились очные ставки — уже со свидетелями. И вот здесь наступал самый ответственный для изветчика момент: если свидетели, которых он назвал, показывали в пользу ответчика, то извет признавался ложным и изветчик автоматически становился ответчиком по обвинению в лжесвидетельстве. Его ждал так называемый «расспрос с пристрастием» — пытка на дыбе. Пытаемого поднимали на блоке за связанные руки, затем завязывали ноги, продевали между ними бревно, на которое вставал палач. Силой тяжести своего тела и подпрыгиванием на бревне палач растягивал пытуемого, что, как правило, приводило к выламыванию рук из плеч, разрыву связок и кожи. Часто растянутого таким образом человека били кнутом. Количество ударов не ограничивалось. Двух-трех таких испытаний было достаточно, чтобы человек стал до конца своих дней калекой или умер от заражения крови — лечения между пытками не было. Следователи часто подсылали к измученному пытками человеку  священника, которому несчастный, страшась смерти, каялся в грехах. Священник тотчас открывал тайну исповеди, его донос фиксировался на бумаге. Достоверность исповедального допроса считалась наивысшей, ведь верующий в свой предсмертный час не мог лукавить перед богом и говорил правду.

Известны случаи, когда изветчик сам требовал пытки как подтверждения истинности своего доноса. Это называлось «разделаться кровью в своем извете». Причем изветчик должен был быть уверен, что выдержит пытку, не изменит первоначального показания и тем самым «сменяется кожей на кожу», то есть подведет под пытку ответчика, который мучений не выдержит.

Розыскная практика предусматривала и такой вариант развития событий: после ответчика, выдержавшего пытку и продолжавшего настаивать на своем первоначальном показании, вновь наступала очередь изветчика, которого во второй раз подымали на дыбу. По традиции каждый должен был «очиститься» тремя пытками при обязательном условии сохранения верности изначальным показаниям. Если же одна из сторон в ходе пытки меняла показания, то состав новых показаний проверялся пыткой также трижды. В итоге количество пыток было неограниченным, но редко кто выдерживал более четырех-пяти розысков с пыткой в застенке. Применялся и так называемый «расспрос у пытки», во время которого «клиента» допрашивали, перебирая у него на глазах орудия пытки и поясняя при этом, какой инструмент и как будет применен к нему.

Практически над каждым делом Тайной канцелярии заранее «висела» идея заговора, и для следователей было большой удачей обнаружить заговор или попытаться «организовать его с помощью добытых под пыткой показаний». При этом сказывалось не столько корыстное желание отличиться, сколько представление о том, что государственное преступление немыслимо без сообщников. Обязанностью следователей было как раз выявление всего круга преступников, связанных с истязуемым.

Особое раздражение следователей вызывали «суетливые» клиенты, которые, не выдерживая ужасов застенка, часто меняли показания и тем самым вносили путаницу в ход следствия, заставляли «переделывать» пыточную работу, вести дополнительные расспросы и очные ставки. Этих несчастных могли подвергнуть иным, более изощренным пыткам. Среди них выделяются пытки огнем, которые иначе как разнообразными вариантами поджаривания и сырокопчения не назовешь, водой, когда вода заливалась в рот человека или же мерно капала на выбритую часть неподвижно зажатой головы, что часто приводило клиента в «изумление», закручивание с помощью палки веревки, обвернутой вокруг головы, различные зажимы, испанские сапоги и гвозди, раскаленные на огне.

К государственным преступлениям примыкали и «непристойные слова», произнесение или написание которых расценивалось как нарушение закона. Дореволюционный юрист Г.Г.Тельберг, автор книги «Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века», выделяет четыре основные группы «непристойных слов», по которым велось расследование в сыскном ведомстве. К первой относятся только что упомянутые «непристойные слова», в которых явно усматривался умысел к совершению тяжкого государственного преступления.

Например, в 1732 году в казарме Новгородского полка перед сном мирно беседовали солдаты. Зашла речь о деньгах, которые императрица Анна Иоановна пожаловала на новую шляпу проходившему мимо дворца посадскому человеку. А далее, как выяснили следователи Тайной канцелярии, «к тем словам солдат Иван Седов, сидя среди казармы возле кровати своей, говорил слова такие: «Я бы ее (то есть императрицу) с полаты кирпичем ушиб, лутче бы деньги солдатам пожаловала». Как говорится, брякнул, так брякнул! Дело кончилось жестокими пытками с выяснением сообщников и смертным приговором, замененным ссылкой в Сибирь.

Таких случаев можно привести десятки.

28 июня 1732 года некто В.Развозов донес на купца Ч.Большакова, который якобы в присутствии двоих свидетелей назвал его «изменником». Началось следствие в Тайной канцелярии, допросы и очные ставки. Большаков стоял на том, что слово «изменник» он произносил, но оно относилось совсем не к Развозову: «только как он, Большаков, вышел из Ратуши на крыльцо (где сидели истец и двое свидетелей), и к нему пришла собака, и он, Большаков, издеваючись, говорил: «Вот, у этой собаки хозяев много, как ее хлебом кто кормит, тот ей и хозяин, а кто ей хлеба не дает, то она солжет и изменить может и побежит к другим», и вышеозначенный Развозов говорил ему, Большакову: «Чего для ты, Большаков, это говоришь, не меня ль ты изменником называешь?» И он, Большаков, сказал, что он собаку так называет, а не его, Развозова». Свидетели заявили (надо полагать, от греха подальше), что никаких слов не слышали, но при этом охотно подтвердили, что действительно кроме них на крыльце сидела собака. Это и спасло купца Большакова: извет был признан ложным, а изветчик был наказан батогами. Думаю, что спасшийся чудом купец должен был испытывать радость и от мысли о том, что в Тайной канцелярии, слава богу, собак не допрашивают.

Вторая группа включает в себя бранные слова — часто просто традиционный русский мат или непристойные суждения о личности и поведении царственной персоны. Приводить примеры бранных слов, из-за которых люди расставались с жизнью или отправлялись в Сибирь, по этическим соображениям не приводятся, давать же цитаты с отточием — бессмысленно. Нет смысла и подробно распространяться об оскорбительных суждениях типа: «Бирон Анну штанами крестит», случайно сорвавшихся с уст захмелевшего солдата, или обсуждать «глубокую мысль», которую высказал 14-летний ученик донесшим на него товарищам о принцессе Анне Леопольдовне, что-де «государыня принцесса Анна хороша и налепа… где ей, девице, утерпеть»…

Третью группу «непристойных слов» составляли «проявления словесной невоздержанности московского обывателя», иначе говоря, слухи. Отчасти здесь проглядывает параллель с составом преступления, которое подпадало под действие печально знаменитой у нас 70-1 статьи УК РСФСР о «распространении заведомо ложных слухов…». Именно за слух пострадал казанский стрелец XVII века Осип, рассказавший слушателям, среди которых, как часто бывало, оказался доносчик, что царь Михаил Федорович «упросил… у бояр сроку на семь недель государствовать и выходил упрашивать на лобное место, и патриарх Филарет государю не отец». В XVIII веке подобных слухов и пересудов распространялось великое множество, и большинство из них становились предметом тщательного расследования в застенке.

Наконец,  четвертая группа «непристойных слов» — различные оговорки, описки в документах, случайно вырвавшееся слово, которое, оказавшись рядом с именем или титулом царя, рассматривалось на покушение на честь государя.

Нельзя ни на минуту забывать, что люди шли на извет, сознательно подвергая себя тяжким психическим испытаниям. В чем же здесь дело?

Стоит задуматься над наблюдением, которое сделал на материале XVII века Тельберг: «Не виси над московским «всякого чину человеком» дамоклов меч угрозы за недонесение, он не только не докучал бы правительству затейными или вздорными изветами, но и изветов правдивых и полезных удерживался бы из боязни томительной судебной процедуры, неудобств и опасностей, связанных с участием в политическом деле». Созданная самодержавием система страха продолжала и век спустя крепко держать каждого подданного, а страшная ответственность за недонесение гнала людей с доносами на ближнего.

Обратимся к одному письму весьма типичного в этом смысле дела. Некто Павел Михалкин 27 мая 1735 года объявил «слово и дело» у Летнего дворца и был приведен в Тайную канцелярию, где его срочно допросили. Выяснилось, что за два месяца до объявления извета он, сидя в людской дома князя Черкасского вместе с другими людьми слышал, как кучер М.Иванов говорил: «граф Бирон в милости у государыни, он с ней телесно живет». И далее Михалкин объяснял, почему он донес лишь месяц спустя.

Читая его объяснения, можно представить себе нравственные мучения маленького человека, оказавшегося перед страшным выбором: донести или не донести. Как часто бывало в российской истории, силою обстоятельств, традиций, в обстановке государственного террора человек был вынужден, по словам одного мрачного шутника, решать роковую проблему: продать либо душу, либо Отечество. В этом состоял ужас положения целых поколений русских людей.

Михалкин на допросе показал: сразу, как предписывает закон, не донес, ибо «о том смелости он не имел, понеже не знал, как о том объявить, чего, де, ради в прошедший великий пост и к отцу своему духовному церкви Исакия Долмацкого, к попу Антипу, на исповедь не пошел, что мыслил он. Павел, когда б был он на исповеди, то и об означенных непристойных словах утаить ему не можно и потому в мысль ево пришло: ежели на исповеди о том сказать, чтоб за то ему [чего] было не учинено, и от того был он в смущении и никому об оных словах он не сказывал». Мы видим, что человек верующий поставлен перед мучительным выбором: он должен покаяться перед богом в том, что скрыл чужой грех, но в то же время боится доноса со стороны своего духовного пастыря, который также законом Петра поставлен в тяжелейшее положение: услышав о «непристойных словах», обязан, под страхом смерти, донести «куда следует». В конечном счете Михалкин решился: страх стать жертвой упреждающего доноса-извета погнал его в руки пачала: «А сего числа, — закончил он свои объяснения, — отважа себя и, боясь того, чтобы из вышеописанных людей кто кроме его о том не донес, доносить он и стал».

Извет оказался верным, Иванов признался в произнесении «непристойных слов» о Бироне и Анне, назвал людей, от которых это слышал. Свидетели извет Михалкина подтвердили. И хотя Иванов, стремясь выкарабкаться из страшной ямы, оговорил невиновных людей, следователи быстро докопались до истины и дыба развязала языки. Иванова «били кнутом и, вырезав ноздри», послали «в Сибирь, в Охоцкий острог, в работу вечно».

Система политического сыска действовала, опираясь на страх, безотказно: люди бежали доносить, как только слышали «непристойные слова».

Развращающее влияние «полицейской культуры», системы доносительства проявлялось в большом и малом, в принципах и чертах поведения людей разного состояния и возраста. Важно отметить, что доносительство морально оправдывалось «конечной целью» — светлым будущим подданных. Господствовавшая в то время доктрина «общего блага» служила для оправдания любого насилия и нарушения норм христианской морали.

К середине XVIII века явно назрел кризис средневековой, в сущности, системы политического сыска. С царствования Петра III и Екатерины II стали заметны попытки модернизировать административные структуры. Но на смену Тайной канцелярии пришла Тайная экспедиция Сената — ниточка политического сыска не рвалась, а потянулась к III отделению, Департаменту полиции, ВЧК и дальше, дальше, дальше…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.